ХОЧУ УВИДЕТЬ ЗАРЮ НА ЗАКАТЕ

🙶 То ли рычат львы императора,
То ли мотор ревёт за стеной.
Если здесь брат убивает брата —
Брат мой, явись за мной.

После двух мертворожденных детей леди Элоди отказывалась отпускать своего не первенца, но живого сына. Она не подпускала к нему ни кормилиц, ни нянек, взращивая наследника Драконьего Уступа у собственного подола. Кто-то думал, что супруга виконта Орестеса сходит с ума: отданная не аристократу, а форменному варвару на крылатом звере верхом, она, должно быть, утратила рассудок от своей незавидной судьбы. Растить детей в окружении десятков кровожадных тварей, огнедышащих и ядовитых – какая женщина захочет такой участи для своих отпрысков? Элоди думала, что более не понесёт дитя. Боялась, что новорожденный мальчик, пусть и здоровый, так и останется единственным ребёнком, которого она подарит милорду Ренквисту. Боги, которым неустанно молилась Элоди, милостивы. Боги подарили ей шестерых.

Мальчика назвали Стефан, и с самого детства он прекрасно знал, для чего появился на свет – с возрастом взять на себя бразды правления Домом и не уступить никому из предшественников. Напротив, в чём-то оказаться лучше. Мать привила ему любовь к Семерым, которая по мере взросления стала неотъемлемой частью личности молодого лорда Ренквиста. Стоит признать, что в рамках обязанностей своего титула Стефан действительно преуспел и оправдал все надежды, но и отрицать очевидное нельзя – он совершенно не такой, как его братья, сестры или отец. И Стефан своим отличием от неотёсанных вивисекторов гордится. Стефан родился под счастливой семиконечной звездой и Боги, определённо, уготовили ему свой, особый путь. В этом его сила и слабость одновременно – в вере, что высшим силам есть хоть какое-то дело до смертных.

Стефан прекрасно разбирается в теоретической вивисекции. Сколь бы отличным его не считали, никто не осмеливался сказать этого вслух, ведь для высокого общества он стал желаемой, удобной альтернативой своему отцу. Многие, даже члены семьи, единогласно сходятся во мнении, что он пустит род Ренквистов по ветру, как только возьмёт бразды правления в собственные руки. Как минимум, об этом говорило отсутствие виверны: пока весь молодняк виконта Орестеса летал на крылатых чудовищах, Стефан причаливал к берегам Осты на корабле под знамёнами своего Дома. И ни сколько не стыдился того, что крылатый по праву рождения ходит по земле. Всему своё время: право заслужить уважение у собственных родственников лорд Ренквист получил только в тридцать лет. Сестры и братья привыкли добиваться своего потом, кровью, противостоянием. Они смотрели вивернам в пасть и были готовы умереть за возможность их оседлать. Стефан умнее. Стефан считает, что созданные их предком существа должны уважать своего творца, а не быть его верными соратниками.

Пурпурно-розовую самку звали Зарёй. Грозное чудовище когда-то принадлежало его прадеду, и с тех пор никто так и не решился сесть ей в седло. Виверне было больше ста тридцати лет – своего седока Заря старше на целый век. «Подвид отличается агрессией, мой лорд, — говорил ему мейстер Уступа, когда Стефан изучал кровавую войну меж герцогствами столетней давности, — в битве её сильно ранили, поэтому она слепа на один глаз». Стефан решил, что это не проблема – это знак. Виверны, как и драконы, способны пережить историю цивилизации от её начала до самого ужасного конца. Ему советовали присмотреться к более молодому зверю и воспитать его самостоятельно, под свой норов. Стефан к замечанию был спокоен. От части, даже согласен – в годы благоденствия ответ лорда порядком напугал учёного. «У Зари есть преимущество перед молодыми особями, мейстер Байон – она видела войну».

Свою первую невесту, Умбру, лорд возил на Север верхом на могучем звере. Едва ли кто-то из ныне живущих помнил её – разве что, только вечная мерзлота? Умбра подарила Стефану двух сыновей, и один из них оказался калекой. Это смешно, когда твои братья и сестры – ровесники твоим детям. Это смешно, когда твоя родная тётка – моложе тебя самого. Последнее, что хотел вызывать Стефан у лордов Дагорта – это смех. Когда Гектор слёг под тяжестью болезни, смех в замке звучать перестал. Когда виконт заболел, остров погрузился в безмолвие. Когда следом за отцом Стефан потерял супругу, он стал практически сед, но верил, что на этом Боги прекратят его испытывать.

Когда его первенца убил заклеймённый, Стефан не плакал – не положено. Не плакал, но крик Зари с высоты небес, кажется, слышал весь остров. Стефан не глуп. Стефан отличается от Ренквистов, вот только это не меняет очевидного факта – по их жилам течёт одна и та же кровь.

дополнительно:

● Перед вами во всём своем великолепии — лорд Стефан Ренквист, наездник виверны и будущий виконт Драконьего Уступа;
● Прототип Стефана — Станнис Баратеон. Чёрно-белый взгляд на вещи, справедливость всегда справедлива, нет тёплых отношений с семьёй. Их отличие в том, что Стефан — крайне религиозен. Не до больного фанатизма, который туманит ему рассудок, но в достаточной мере, чтобы считать Семерых основой всего сущего. Узрев купол над Дагортом после катастрофы, в своей вере лорд Ренквист лишь укрепился;
● Укрепила его набожность и трагедия — старшего сына Стефана, Гаспара, убил заклеймённый. Он остался без наследника, здорового телом и разумом. По всем законам, вотчина Ренквистов должна отойти @Hector Rehnquist — но Стефан настолько не желает подобного расклада, что женился второй раз, на младшей сестре своей почившей супруги;
● Стефан — не фанат виверн, но фанат древности и предназначения, уважающий дело своих предков. Он знает всё о вивернах, но едва ли рискнёт пожертвовать собой ради сумасбродства, которым тешат себя его братья и сестры-вивисекторы. Он не укрощает — подчиняет. И не приемлет другого отношения к тем, над кем стоит;
● Это не отменяет факта, что Стефан — всё ещё наездник. Он не подпустил к вивернам своих детей, опасаясь, что первенец-Гаспар погибнет, а и без того слабый здоровьем Гектор просто не сумеет вовремя спастись. Увлечение детей монстрами доводило его до белого каления — те редкие разы, когда он действительно мог позволить себе открытое проявление гнева;
● Однако это не помешало оседлать ему самую старую из существующих виверн. Сейчас ей 164 года, она вполне себе боевая тварь, хоть и старушка. Слепа на один глаз и даже пережила крайнюю войну на острове. Стефан не из любителей летать для души, но ремесло обязывает, старухе надо разминать кости и крылья;
● Стефан, сколько бы не был противен многим, обладает хорошими лидерскими качествами. Не интересующийся выводом виверн, он посвящал себя дисциплинам куда более важным для достойного управленца — политике, стратегии и тактике, тонкостям дипломатии, экономике. Отец Ренквистов ещё жив, но Стефан уже некоторое количество лет занимается всеми административными и социальными вопросами Драконьего Уступа. Не-намёк, но пасть своему Дому он не даст;
● Стефан знает про наличие клейма у Таддэуса. Стефан хотел его убить, но на его долю выпало немало утрат — погубить собственного брата он так и не смог, посчитав изгнание достаточной альтернативой. В конце-концов, если внимание на Тэдда обратит церковь, к его гибели он не приложит руку;
● В семейном покеболле есть все и даже больше — ждём тебя и Янниса;
● Стефан являлся участником религиозной войны в Сонме с 494 по 497 год — с момента вмешательства Дагорта и вплоть до победоносного окончания конфликта. Естественно, отправился он туда верхом на своей виверне и, возможно, в компании небольшого отряда вивисекторов Дома на дрейках и вивернах более мелких подвидов. Сонма оставила не только шрам на его лице, но и надломила что-то внутри. Именно по примеру своего отца Гаспар Ренквист избрал для себя не путь наследника, а путь инквизитора, в результате чего был жестоко убит.

ХОЧУ УВИДЕТЬ ОЛИЦЕТВОРЕНИЕ ПРЕДАННОСТИ

На острове Оста всегда было безопасно, - так тебе твердили с рождения и во время дальнего плавания.
                      В королевстве Дагорт никто не сможет обратить твой народ в рабов, - так утверждали те, кто благодушно пустил вашу семьи к себе на борт.
Тогда каким образом, Маро,                                                                                   
из тебя сделали нечто хуже, чем зверь?                                                   
Холодные стены клетки глубоко под землей стали твоим новым домом. Плач женщин, которых насиловали изо дня в день - твоей колыбельной. Капающая назойливо с потолка вода - твой личный крошечный Ад. Вашу семью продавали на подпольном аукционе так, словно вы никогда и не были ЛЮДЬМИ. так, диковинные украшения с экзотической внешностью. высокие, поджарые и совершенно своевольные народы пустошей, прибывшие на чужие земли в поисках нового дома и плодородной почвы. Каждый день ваша клетка пустела, пока вас не осталось всего трое. И каждый - ребенок. Вас было нельзя продавать господам - еще слишком сильно кусаетесь, нужно больше ударов плетью. И ваши хозяева ждали удачного случая.
       Тридцать три... тридцать четыре... тридцать пять...
                твой привычный ритуал подсчета капели был прерван так же внезапно, как в ваше подземелье нагрянул солнечный СВЕТ.
У солнечного света были пепельные волосы и красные, словно пустынный закат, глаза. маленький ребенок, что вышел из-за спины статных мужей, был первым на этих землях, кто протянул тебе руку.
                                  А ты в свою очередь сделала так, что эта же рука была первой, кого ты так и не решилась укусить.
Ты могла пойти на все четыре стороны, ведь освободители дали вам не только возможность, но и ресурс. Двое из вас так и поступили, решив начать жизнь с чистого листа. Но твое крошечное сердце воина рвалось в северные земли, чтобы стать уже не рабом, но верным воином северного маркизата Кьелл. Демиан Кьелл не был против. Чудному ребенку нужна чудная игрушка. Он не возлагал на ребенка пустыни больших надежд, скорее полагал, что она либо сломается, либо уничтожит своего новоиспеченного господина.
в тот день Демиан Кьелл ошибся первый раз.                                           
Время шло, а пустынная Маро продолжала расти и становиться искуснее в рыцарском ремесле. Вместе с мускулами и силой крепла преданность и любовь. Безоговорочная и неоспоримая в отношении человека, ставшего целой вселенной для маленькой девочки без рода и имени. Пустынный рыцарь и прокаженный молодой маркиз с маленьким секретом, о котором ты узнала не сразу, - тандем по истине странный и бросающийся в глаза. Но для двух детей, что росли и мечтали вместе, переживали беды и становились крепче, злые языки были лишь подспорьем на пути к новому миру.
Твоей верности позавидовал бы каждый. И каждый бы остерегался такой одержимости своей верой в кого-то.                                 
Возможно, не будь ты так предана, то у тебя было бы две руки.                       
Вероятно, беспокойся ты в первую очередь о своей шкуре, а не о благополучии белого кролика, то видела бы восходящее северное солнце двумя глазами.
Когда ты без сожалений и раздумий бросалась, прикрывая спину своего господина - Демиан Кьелл понимал, что ошибся дважды.
Как бы не было тебе тяжело, сколько бы ни пришлось подниматься и падать - ты продолжаешь верно следовать за своим господином, бережно охраняя страшную тайну его рода, как единственный и самый близкий человек во всем чертовом королевстве.

дополнительная информация:
▶ вообще внешность и нюансы акции обговариваемы. главное, чтобы сохранялся восточный вайб для красоты картинки;
▶ да, здесь будет удивительная и многогранная динамика взаимоотношений, а также безоговорочная преданность, которая не всегда играет на руку. стекло жевать любишь? я вот каждый день этим занимаюсь, присаживайся, накормлю.
▶ большую часть автобиографии оставляю на твое усмотрение, отражая в заявке только ключевые события, которые приведут нас в точку нынешнего времени: прибытие из другой страны; рабство [да, в королевстве оно незаконно, но это не значит, что его нет]; чудесное спасение семьей Кьелл; взросление и становление воина бок о бок с моим персонажем [укрепляем нездоровую привязанность всеми силами]; определенные увечья, полученные по ходу истории [воин без руки с протезом, как тебе? еще и ослепшая на один глаз по вине господина, ну вкуснятина]. ты можешь быть клейменной, можешь не попадать в еще большие неприятности. твори, фантазируй, а я буду радоваться твоей инициативе;
▶ по игре могу сказать так: она будет, но неспешная. пишу я много, простынями, с оформлением графическим, но не стреляю постами как из пулемета. медленно, со смыслом и расстановкой. так что учитывай, что тотемное животное твоего игрока - черепаха, если интересуешься ролью. жду тебя невероятно и сильно.

ХОЧУ УВИДЕТЬ БРАТЬЕВно не по крови

Якуб Хонсу — Муха

«Солёный ветер треплет грязное рваное знамя в одной из верфей. Кривозубый плотник щурится, считая остатки неровных зубов кончиком языка, рассматривая на тряпье богомерзкую тварь – он слыхал, что учёные люди из той островной крепости зовут их аба… абе… арбабе… Тьфу! Бесовщина, словом.

— Слышь, Лех.

— Чё тебе, Тит?

— Дрочучё. Ты хер ли такое хамло?

— Я те ща веслом дам – зубы ток передние останутся. Пойдёшь с бобрами плотины строить.

— Да ты погоди. Я тут думаю, — страшная фраза, если так прикинуть, но Титус – не какое-то там ссыкло, — а чё у них на гербе козёл? С хвостом козёл. Это ж ересь какая-то, не?

— Так говаривают, что графа в войну козёл спас. Тащил на горбу, они в море рухнули, а козёл – раз – и ноги в хвост. И поплыли. Благодарность за спасение – и вот.

Титуса старая легенда не убедила. Да и где ж в природе водятся полукозлы-полурыбы? Бредятина какая-то. Он полез выковыривать ошмётки обеденной селёдки, заправив указательный палец в рот.

— Это фо повувается, — Титус цокнул языком, кивнув на флагшток, — Хонсу – козоёбы?

— Им скажи – и тебе Якуб морду твоим же тесаком счешет». 

Нет, сначала он расхохочется громко и басисто – так заразительно, что сам волей-неволей начнёшь гоготать. Мысль — «графу понравилась шутка» — едва успеет озарить потрясающее тугоумие светом славы и признания; а потом, вместо смеха, ты слышишь хруст – то ли носа, то ли челюсти. Якуб приложит немного усилий, задействует воображение и организует шутнику случку с козлом – козлам всё равно, есть ли у фигуры на четвереньках лицо, и как оно выглядит. Если просто бурое, с заплывшими глазами и рассечёнными губами, значит у Якуба Хонсу настроение не располагало. Если кожа свисает бахромой равного мяса, то к делу он подошёл ровно так, как учила матушка – тщательно и скрупулёзно. Правда, вершилось правосудие по заветам отца – так, чтобы от одного упоминания его имени тряслись поджилки и от страха сырело в штанах.

Хонсу – бесславные ублюдки. Мало было иродам своего клочка леса, они ещё и в море вышли. Кастор, говорят, какую только падаль не собирал под свои знамёна, когда шёл завоёвывать Осту – вот и их занесло. А потом завертелось, закрутилось – там кораблик, тут кораблик – и вот уже верфи, порты, воры и бесчестные торговцы со всех уголков мира. Там хищный оскал, здесь мордобой – «неплохо, а если не меня, а за меня?» – и вот вы уже виконты, и ведёт вас в бой «всем зверям отец». Они за Дагелетов стрелы в грудь не принимали – всаживали.

«Чернь вы титулованная» — может и так. В деревеньках по графству и острову Банши бегает с добрый десяток мальчишек и девчонок, похожих на Якуба. Он знает, что это его дети, потому что кровь не водица, а они кровь с молочных зубов пускают – даже курносые дочери. Зато жена его одета не хуже придворных дам – у них не любовь, но прочный союз, а до Пустоты он навозил своей зазнобе лучших тканей, цветастых камней и заморских книг. Когда она бранится на каком-то вычурном языке, чеканя слова ему прямо в лицо, Якуба это заводит. Жена да муж – змея да уж. Чаща её не переживала только потому, что его леди – умная. Умные супруги не считают головы бастрадов – они считают золото графской казны и знают наперёд, из какой блядушни отправлять вытаскивать суженного, и в каком кафтане он будет похож на аристократа – не на бандита.

Якуб её не бьёт — «вы чего, хлопцы? Барышню? Бить? Только по сраке» — срака у графини, кстати, до сладостной боли в паху ладная. Как и у дочери трактирщика, торговки устрицами («её устрица – тоже ничего»), доярки, какой-нибудь девицы с палубы, прожжённой солью и порохом. Когда им с Могилой нравится одна бабёнка, есть строгое дружеское правило – подкинуть монетку. Ну, а там начинается – то монетку в грязи потеряли, то один другому в нос кулаком заехал, пока медяк ловил, то у бабёнки под платьем член; «ты серьёзно священника от девки не отличил?»

Аристократы трясутся над своей честью, как курица над яйцом – Якуб трясётся только от злости, и пожмёт оторванную руку тому, кто сумел его вывести, как доброму другу. Упорный. Ему нравятся упорные: обламывать рога твердолобым баранам – любимое занятие из числа досуговых дел. Он знает, что любой знатный муж плюнет ему в кубок при первой же удачной возможности – эти олухи ничего не смыслят в тонкостях дипломатии!.. Не смыслят, ведь, когда разбойничьи шайки раскидают гвардейцев, как младенцев, размотав их кишки по сучьям, они будут просить помощи – усмирить бандитов такими же бандитами.

Есть некая трагичная романтика в том, как горят корабли на море. Есть львиная – лоснится, как шкура треклятых Хоггов – доля азарта в том, чтобы пожинать плоды своих злодеяний: «Злодеяний? Ваша светлость, небольшие соседские разногласия!». Говорят, по молодости Якубу довелось целовать руку самой герцогине — «чешешь! Где ты, а где гер-цо-ги-ня?». Якуб чешет – рыжую щетину – и вкрадчиво улыбается. Рука у Её светлости была мягкой-мягкой. Говорят, в агонии боя у него переворачиваются зрачки, как у рогатой скотины – чтобы лучше видеть хищников на горизонте. Они говорят, говорят, говорят – в тавернах, портах, прячась в сухостое. Он засыпает под эту молву, как под колыбель. Засыпает, кстати, на шёлковых простынях и нагишом, чтобы те, кому он не травится, соизволили поцеловать графские булки.

Вацлав и Инжи Хонсу — Лиходей и Лихо

Костерок трещит в тишине леса, и лезвие отделяет пушистую шкурку от розового мяса – Вацлав знает, что чаща, на деле, никогда не молчит; если молчит – это не к добру. Серьга болтается у него в левом ухе – у Инжи она в правом. Как-то они с Якубом были в трактире – совсем зелёные и изрядно потрёпанные. У старшего брата глаза в кучу сходились, и толстенная игла тряслась в руке – он смочил острие в лойрийской настойке из обозов, которые они обнесли; так, в качестве маленькой добрососедской каверзы. Кто-то из бойцов сказал, что серёжки у мужика – это по-бабски. Якуб усмехнулся – металлическое кольцо уже давно оттягивало ему мочку; ещё до того, как близнецы родились, ведь он у маменьки был первым и единственным.

Якуб схватил со стола то ли вилку, то ли нож – слишком быстро, но Инжи – его глазастая рыжая копия, — немедля поправил бы; «вилку». Пока бедолага катался по полу со столовым прибором, воткнутым аккурат меж ног (Вацлав отвлёкся; больно, должно быть), игла резко продырявила ему ухо.

«Запоминай – это мои братья. Накосячат – бошки откручу обоим, но я сам их откручу.»

В детстве они висли на его ручищах и бодались лбами с широкими братскими ладошками. Инжи всегда был смелее: у них первые зубы начали шататься одновременно, и брат вырвал свой без тени сомнений. Якуб за ужином сказал ему — «смотри» — и врезал подносом по лицу. Из носа пошла кровь, матушка испуганно охнула, а отец-граф – расхохотался. Вацлав на него обиделся, а Якуб принёс ему золотник – сказал, за зуб; за то, что он разозлился, а не разревелся.

Шетар ползёт по пальцам Инжи – щекотно. Его красивые тонкие крылья отбрасывают на лицо юноши бледно-розовую тень. Он любит этих тварей, потому что они с Инжи похожи: не нападают, если нет повода, но жалят больно. Шетары умеют «прятать», а Инжи – прятаться. В землях графства не найдёшь мальчишки, который маскируется в тени Сумеречной чащи лучше, чем он. Говорят, если ребёнок слишком тихий – это не к добру; так и про лес говорят, помните? Крылья мерцают в темноте, они заменяют этим местам санитаров леса – волков. Отец ерошит ему волосы за меткий выстрел – Инжи знает, что граф любит его, но не так, как Вацлава или Якуба. Иначе. Их нянька, старая Фома, которая любила вплетать в вязание шетарские нити, говорила, что Инжи – не мальчик. Что мать их той Охотой понесла не от графа, а от Хозяина леса.

— Мой отец – и есть хозяин леса. Один из.
— То-то, мой юный лорд. Поэтому вас и двое – мальчик и лихо. Сын графа и сын того, кто был под его личиной. Один в один. Семя мужчины и плоть чащи.

Инжи никакой не «другой», но поданные нередко зовут его «чудым мальцом». Вацлав обычно стреляет, а Инжи – молится за убитую дичь. Правда, не Семерым, а Сумеречному духу – он верит, что у этого леса и правда есть Господин. Он не мясо и кость. Он – листва, почва и деревья. Он – в глазах зверей и уханье ночных сов. Он заставляет плутать чужаков и выводит на нужную тропу своих. Он склоняет ветви деревьев, чтобы укрыть «детей чащи», и хрустит под подошвами тех, кому стать пищей для этих почв.

Первая девка у них одна на двоих. Первый убитый – тоже. «Вацлава подожду», «без Инжи не стану». Ровесники кличат их зверёнышами. Вацлав бьёт напрямую, в лоб, а Инжи – тихо и в спину. Они кладут труп на влажный мох, как на перину, и ждут. Мерцающее облако насекомых похоже на мираж – они чуют кровь и съедят то, что не переварит лес.

И Якуб их похвалит. А может открутит головы – зависит от настроения братца.

• Якуб Редгрейву друг сызмальства — в лес они вместе ходили на тварей, на зверей и на людей, а в корчмы — на девок.

• Вацлав и Инжи ещё зелёные, но толковые ребята, преданные своему делу и краю. С Редгрейвом они видятся нечасто, а вот с @Sarja Chevalier водят дружбу.

• был у Якуба, Вацлава и Инжи ещё один брат — Ян, тот служил у Редгрейва оруженосцем, но помер 30 дня луны 501 года.

• первый титул Хонсу получили после того как о. Оста освободился от гнёта Империи и Юстус Хогг был коронован. Изначально они местными не были, а пришли на остров с Империей Ардакс. На момент коронации Юстуса Хогга получили виконство.

• до графов возвысились в 260 году после завоеваний — по прошению маркиза Дагелета к королю. Маркиз расширил их земли за счёт своих собственных и с 260 года территория графства не изменялась.

• кардинально ничего менять не стоит — братья Хонсу регулярно будут упоминаться в постах, не хотелось бы потом править каждый, сами понимаете.

• за акцию спасибо @Thaddeus Rehnquist, все лавры уходят ему в карман.

F.A.Q. • внешности • гостевая