Есть игрушечные представления о мумиях: бинты, скарабеи, древние проклятия и ходячие трупы, мстящие археологам. Всё это — детский лепет, а настоящие мумии — это люди из империи, которой нет в учебниках: древний Ирем, Город Столпов, существовавший в долине Нила задолго до первого фараона. Когда империя пришла в упадок и доживала свои последние дни, её жрецы-колдуны шаньяту не собирались умирать вместе с ней: они взяли своих слуг, ремесленников, чиновников, алхимиков, воинов, шпионов, архитекторов и обычных тружеников — и провели над ними Обряд Возвращения, медленное ритуальное убийство, в котором душа проходит через подземный мир Дуата и суд сорока двух Судей, а после возвращается назад изменённой бессмертием.

Ирема нет уже столько веков, что даже развалины его успели стать пылью, а пыль успела стать снова камнем, и новые города выросли на том месте, где Раанет когда-то сверял счета, состоявший в гильдии Сеша-Хебсу. Теперь он просыпается, когда его Судья требует вмешаться — Шет-Киру карает тех, кто нарушает общественный порядок: бунтовщиков, смутьянов, изменников, подстрекателей и революционеров. Судья призывает, и Раанет открывает глаза в темноте гробницы, и первое, что он чувствует — не страх или радость, а порядок: у него есть имя, у него есть долг, и у мира, в который он сейчас выйдет, есть место, которое он займёт.

В учении Ирема у всего сущего пять столпов души, и столп Раанет — Рен, имя как утверждение: ни одно явление не способно стать чем-либо ещё, и вне зависимости от того, как оно выглядит и что думают о нём окружающие, что с ним делают и каким изменениям подвергают, явление остаётся собой. Так и с человеком, и Рен отвечает на вопросы, кто ты, какой ты, на что способен, как относишься к людям и где твоё место среди прочих имён. Всё в мире обладает незыблемой и неизменяемой истиной, сокрытой в самом его сердце, и даже когда камни крошатся, сердца остывают, тени растворяются в дневном свете, но что бы ни произошло, всё, что есть в этом мире, всегда остаётся собой, в том числе и Раанет с его стремлением к порядку среди бесконечного хаоса. 

~

Вавилонский царь не подозревает, что проверяющий его храмовые склады — существо старше стен этого самого храма.

Раанет ходит между житницами и сверяет жертвенное зерно. Жрецы ненавидят его за то, что он смотрит, есть ли недостача, а служки ненавидят за то, что он записывает, кто сколько внёс и кто сколько взял. Однажды его запись становится приговором хранителю, который крал зерно — не для своей жадности, а чтобы кормить семью. Раанет вспоминает этот эпизод чащего всего, один из немногих, уцелевших сквозь века, как и помнит, что подписал распоряжение о казни: зерно, расползшееся по карманам — это умершие зимой люди в трёх деревнях, и благополучие одной семьи не стоит смертей сотни людей. Но чего он не помнит — так это цены, которой стоила ему эта уверенность и спал ли он после подписи.

Раанет не помнит, была женщина, которая сердилась, когда он задерживался на складах. Может быть, у него был друг, с которым они за кувшином вина высмеивали жадность жрецов, и чья рука лежала на его на плече в ту ночь, когда состоялась казнь. Восставший не помнит тех, кто был с ним в прошлом Сошествии — каждое возвращение в мир живых Раанет проживает с нуля и каждый раз впускает в своё вечное существование близость, дружбу, иногда любовь, а потом возвращается в Дуат, стирающий из памяти всех, кто был с ним. Те, кого он любил, если доживали до его сна, оставались любить его память, а те, кто не доживали, уносили в могилу воспоминания о человеке, который никогда не узнает, что остался в чьей-то последней мысли.

~

Персидские сатрапы клянутся царю царей в верности и грабят провинции, и Раанет приходит туда инспектором с царской печатью на всех документах. Он собирает сведения по провинциям, ловит людские настроения и обнаруживает всё то же самое, неизменное в любой империи, как Рен и утверждает: местная верхушка грабит подданных, центр грабит верхушку, солдаты грабят всех, и система держится только потому, что грабят по очереди и по норме. Он разоблачает не всех, а только самых опасных, потому что провинция, лишённая разом всей власти, вспыхнет огнём бунта, и в ней сгорят все, ради кого он приехал.

Он служит вечно — в этом его проклятие и оправдание. Смертный чиновник выбирает хозяина один раз в жизнь и несёт ответственность за выбор до седых волос, а Раанет выбирает всегда и везде существующий порядок, не помня предыдущего выбора, потому что так требует его Судья.

~

В Риме при Нероне, когда город объят пламенем и император ищет виноватых среди странной новой секты, Раанет сидит в канцелярии среди счетов.

Он держит подальше от безумия провинции, дороги и водопроводы, и пока в Риме горят дома и растёт список казнённых, Раанет утверждает отчёты о зерне, подписывает реквизиции, меняет чиновника, который ворует, на чиновника, который ворует поменьше, потому что Римская Империя — отнюдь не Нерон, а те, кто доставляет зерно, собирает налоги и чинит акведук, и пока в канцеляриях сидят такие, как он, мир не рушится, даже если Рим горит. Секта нововерцев, которую винят в пожаре, кажется Раанету интересной как представителю гильдии Сеша-Хебсу — он хочет понять Имя того, что ими движет и ради чего они готовы умереть, растерзанные львами. Они занятные, и Раанет, впервые ловит себя на том, что в том, что кто-то всегда восстаёт против порядка, тоже есть вселенская неизменность, и они остаются собой, несмотря на все гонения и истязания.

Но он всё равно забудет эту мысль, когда вернётся в Дуат.

~

В Европе семнадцатого века он внедряется в кружок заговорщиков, которые хотят свергнуть очередного короля. Раанет, носящий тогда другое, какое-то европейское имя, живёт среди них месяцами, пьёт с ними, молится с ними, слушает их планы при тусклом пламени свечи, находит их претензии справедливыми — и всё равно выдаёт властям, потому что переворот, по его расчётам, повлечёт за собой религиозную войну, которая пожрёт в сто раз больше, чем королевские налоги за десятилетие. Когда заговорщиков ведут на эшафот, он стоит в толпе, но сейчас Раанет уже не помнит, что чувствовал тогда.

Как не помнит, был ли он когда-нибудь предателем наоборот — не информатором в кружке мятежников, а тайным союзником в стане тиранов, человеком, который годами подкладывал бумаги в нужные ящики. Память Восставшего рассыпается на осколки: что уцелело, то уцелело, будь благодарен, если восстановил хоть крупицу прошлого. Возможно, где-то среди прошлых Сошествий есть человек, умерший много веков назад и чья последняя мысль была его именем — и оно было именем предателя порядка. Однажды какой-нибудь клочок из той жизни вернётся: голос, которому Раанет когда-то доверял, или фраза, которую он должен был договорить.

~

Когда в Париже льётся кровь, а слова «свобода» и «террор» меняются местами так быстро, что невозможно запомнить, кого сегодня гильотинируют и под каким лозунгом, Раанет стоит у складов, снабжая армию сначала старого режима, а потом революционного правительства — людям нужны продукты независимо от знамён. Дальше он служит человеку, который обещает вернуть стране предсказуемость, потому что когда политики грызутся между собой, кому-то всё равно нужно вывозит хлеб, следить за портами, собирать налоги, следить за порядком и кормить города, и Раанет делает это под любым флагом, потому что прекращение снабжения — преступление против населения, и он предпочтёт быть преступником в глазах истории, чем виновником голода.

Он переживает больше режимов, чем любой историк способен перечислить по памяти, и замечает неизменность Рен: революции не меняют людей. Вчерашние рабы надевают эполеты своих хозяев и повторяют их жесты с точностью наследников, потому что наследники они и есть — наследники власти, а не свободы. Раанет не осуждает их за это: осуждать людей за то, что они люди, это всё равно что осуждать воду за то, что она мокрая, а значит осквернять Имя явления в самой его сути.

~

В другом веке Раанет строит колониальную почту и вносит в регистры рождения людей, которых империя числит подданными третьего сорта. И впервые за все Сошествия отказывается от работы писца — называть человека именем, которое ему чуждо, привезённое иноверцами и чужестранцами, и которое попытается исказить его суть. Маленький первый бунт против собственного Судья, следящего за порядком, но вот парадокс: согласие с Судьёй, диктующим закон, означает сопротивление Рен, а согласие с Рен, чтущего истину имени, приведёт к бунту против своего создателя.

Раанет выбирает Рен: он признал эту часть своей души раньше, чем подчинился Судье, и останется неизменен в своём решении, даже если отправится в Дуат быстрее, чем обычно.

~

В Германии тридцатых годов Раанет снова на своём месте — в канцелярии, а точнее за столом политического сыска, в стране, которая до этого разваливалась от кризиса, массовой безработицы, разочарования в республике и вакуума власти.

Он служит режиму, убеждая себя, что Германия не переживёт внутреннего раскола, а сопротивление надо подавить ради самого государства. Если приходится выбирать между несовершенной стабильностью и непредсказуемой катастрофой, предпочтительнее первая, и, оказавшись внутри машины подавления, Раанет предпочитает хоть как-то направить насилие в точечные удары, выбирая полноценное досье доносу, доказательства чьему-то слуху, арест по бумагам — аресту по настроению, и его арестованные по меньшей мере знают, за что отправятся в камеру.

Что он чувствовал, подписывая эти бумаги, Раанет не помнит, но уверен в одном: тогда ему казалось, что он прав, даже если потом всё, как показывает история, сложилось иначе. Неприятное открытие того Сошествия таково, что порядок может не только подавлять хаос, но и производить его, ставший террором.

В принципе, конец каждого Сошествия — самое страшное время, когда сехем почти кончается, магия гаснет, тело истощается, и на смену силе приходит память — и Раанет в последние годы перед сном становится почти человеком. Он вспоминает лица людей, среди которых жил, и слова, которые не успел сказать, вопросы, которые не задал, двери, которые закрыл. Всё это приходит к нему тогда, когда времени осталось на годы или месяцы, а потом засыпает, погружаясь в Дуат, и всё стирается снова, а на его месте пробуждается чудовище, чья уверенность снова безупречна, потому что не помнит ничего из прошлых своих жизней.

~

И есть одно особенное Сошествие.

Раанет не знает, к какому веку оно принадлежит — может быть, эта эпоха ещё не наступила, может быть, давно канула в Лету, — но он стоит над записью в самой ткани мироздания, и перед его взглядом есть одна строка с Именем, утверждающим, что его обладательница принадлежит Бездне. И Раанет переписывает эту строку, утверждая иное: Рен принадлежит только ей, созданной раньше Бездны, а значит она свободна, насколько только возможно — и охотно платит последним сехемом, потому что, свобода, которую он дал, была самым важным делом его вечности.

~

Сейчас его Сошествие длится дольше любого другого, а Раанет живёт в Атланте под именем Реймс Кавано и работает ведущим ночного радио.

В эфире он говорит с теми, кто в три часа ночи не может уснуть: с брошенными, уволенными, испуганными будущим, разочарованными в политике, бессильными перед собственной жизнью людьми. Реймс слушает, знакомится, изучает, наблюдает и задаёт им вопрос: если вы всё измените сегодня, вы знаете, что будет завтра утром? Он не учит терпеть несправедливость — кто он такой, чтобы кого-то учить? Но всего лишь предлагает не путать собственную боль с доказательством того, что всё надо сжечь, как и не призывает подчиняться слепо — только помогает позвонившему самому дойти до вывода, что сопротивление обойдётся слишком дорого.

Чем дольше длится Сошествие, тем человечнее становится его голос, потому что сехем тает, на смену силе приходит память, и в эти последние годы Раанет, или Реймс, или как его назовут дальше, почти человек.

Почти.

Отредактировано Rhames Cavanaugh (Сегодня 17:59:30)